Эмодзи вместо знаков препинания, рэп, феминативы и «перетумаченные» глаголы: что происходит с русским языком сегодня?

Дина Силина: Последние годы русский язык меняется просто с космической скоростью. Почему так происходит с научной точки зрения? 



Максим Кронгауз: Все просто: мир вокруг меняется. В наше время произошло сразу два слома: первый — социальный, связанный с перестройкой, второй — технологический. В интернете появился разговорный жанр, блогосфера, социальные сети. И язык настраивается на новые условия существования его носителей, на новые коммуникационные области. Мы в этом смысле не уникальны: изменения коснулись всех языков. Есть, кстати, еще и третий фактор — это глобализация и особая роль английского языка. 



Анна Наринская: Когда читаешь Платонова, Зощенко, Пелевина, замечаешь, как меняется язык в каждый конкретный период времени. Вы знаете, я сейчас преподаю в Вышке, и вот как раз на днях мы со студентами обсуждали — страшно сказать — рекламу Reebok. Спрашиваю: «Как вам?» Они мне: «Перетумачено». А я даже не знаю, что это за слово.

Максим Кронгауз

Максим Кронгауз: Глагол «перетумачено» на самом деле сам очень перетумачен.



Анна Наринская: Он морфологически очень точен. А реклама — чистой воды провокация. 



Максим Кронгауз: Зашквар зашкваром, но хайп-то поймали! 



Дина Силина: Настя, вы ведет Telegram-канал и в то же время являетесь профессиональным журналистом. В чем, на ваш взгляд, специфика языка в мессенджерах? Как он отличается от медийного? 



Настя Красильникова: В мессенджерах большую роль играют эмодзи и стикеры, это безусловно. Но, с другой стороны, когда я работала в редакциях онлайн-изданий, мы тоже активно их использовали — правда, в качестве эвфемизмов. Девушку в красном платье, например, ставили вместо слова «б***ь» — и наши читатели сразу понимали, о чем речь. Ну и, конечно, в мессенджерах меньше знаков препинания и особенно точек. Они, честно говоря, теперь вообще воспринимаются как что-то страшное. Человек поставил точку? Значит, что-то не так! Сразу чувствуешь себя не в своей тарелке.

Максим Кронгауз: Сейчас знаки препинания действительно легко можно опустить. Они нужны только в том случае, если возникает какая-то двусмысленность. Точки и восклицательные знаки запросто заменяют смайлики. Второй фактор, который вытесняет точку из нашего общения, — это социальные сети и вообще рамочка, в которой мы пишем сообщение. Если мы пишем сообщение из трех-пяти предложений, то в последнем точка не ставится, потому что функцию завершения выполняет кнопка «отправить». Если человек поставил точку, можно предположить, что он на тебя обижен, что вы перешли в другой регистр и начали общаться серьезно. Точка получает некоторое смысловое насыщение, чего раньше не было: она ведь была совершенно нейтральна. То же самое со смайликами: сегодня естественнее, нормальнее поставить смайлик в конце, чем не ставить ничего. 


Сюзанна Варнина: Это очень интересно. Я фанат точек, ставлю их после каждого высказывания. А еще вместо смайла использую восклицательный знак в скобках и выделяю важное звездочками, как в примерах по математике.

Максим Кронгауз: По тому, как человек ставит знаки препинания, можно судить о его внутреннем мире. Чистая психология. 



Дина Силина: Я вот что заметила. Сейчас люди лояльнее относятся к опечаткам и ошибкам: три года назад нас были готовы заклевать за любую опечатку. Как-то отпустило.

Максим Кронгауз

Максим Кронгауз: Когда мы стали активно общаться письменно, выяснилось, что писать правильно могут очень немногие. А на самом деле никто: даже грамотный человек может ошибиться. Советская школа вбила в нас стыд ошибки, а современная практика нас от него избавила.

Анна Наринская: Для меня до сих пор -тся и -ться — настоящий надрыв. У меня дисграфия, я болезненно безграмотна. Мне муж говорит: «Пиши без мягкого знака всегда, лучше получится». Но я почему-то не могу этого сделать. В Америке таким детям моих приятелей ставят этот диагноз (именно дисграфия, а не дислексия: дислексия — это гораздо более тяжелое состояние), разрешают сразу в школе печатать на компьютере со всеми spell-checkers... Я всю жизнь читала книги, училась на филологическом факультете, до последнего времени это было моей профессией, но никак не сдвинуло меня в сторону того, чтобы различать -тся и -ться. Вообще.

Максим Кронгауз: В социальных сетях остро была поставлена вот какая проблема: можно ли быть, перефразируя Пушкина, дельным человеком, но безграмотным?

Дина Силина: А как это связано?

Максим Кронгауз: Никак, в том-то и дело. Министр культуры Москвы как раз допустил такую ошибку — -ться и -тся...

Дина Силина: Капков?

Максим Кронгауз: Да. Тут же комментаторы начали активно возмущаться, говорить, что он должен немедленно подать в отставку. Он попытался отшутиться, на что ему ответили, что министр культуры не должен совершать таких ошибок.

Дина Силина: Не могу не вспомнить — я сама из Украины, — как наш президент Янукович написал слово «профессор» с двумя «ф».

Анна Наринская: Это распространенная история. Госсекретарь при Буше-старшем пришел в школу и написал на доске слово с ошибкой. 

Максим Кронгауз: Сегодня граммар-наци просто посылают, называют троллями, людьми, которые разрушают коммуникацию. Эта идея себя дискредитировала. 

Анна Наринская: А я хотела еще добавить про эмодзи. Вообще-то их существованием мы обязаны Набокову: он первым начал говорить, что хорошо было бы изобрести знак препинания, который бы изображал улыбку в конце предложения. 

Дина Силина

Максим Кронгауз: Когда были придуманы смайлики графические, часть консервативных людей отнеслась к ним с презрением. А когда появились смайлики-колобки, то весь поток ненависти и осуждения перешел уже на них. В какой-то момент поле смайликов расширялось и появились эмодзи, то есть просто рисуночки. И тогда начали презирать уже эмодзи. Когда в коммуникацию вводится что-то новое, споры и недовольства неизбежны.

Дина Силина: Сюзанна, у меня вопрос к вам как к автору песен. Есть ли у вас какая-то внутренняя цензура?

Сюзанна Варнина: Я не обращаюсь к словам, которые не принадлежат лексике русского языка. Мне не нравятся заимствования и англицизмы, я за подход, который демонстрировала Марина Цветаева. Мне нравится живописать словами: текст для меня — полотно, картина, инсталляция. Ужасно, что сейчас появилось много музыки, которая является калькой с американской — с их «сучками», «жопами» и прочими популярными пошлостями… Русский язык достоин более искусного использования. Я поэтому не люблю рэп, он разрушает мозг на клеточном уровне.

Настя Красильникова: Но ведь любой русский рэпер адаптирует слово bitch?

Сюзанна Варнина: Я бы очень хотела, чтобы такого не происходило.

Максим Кронгауз: Вам не нравятся бранные слова?

Сюзанна Варнина: Многие бранные слова мне нравятся, они звучат полно. Мне не нравятся заимствования, калька. 

Максим Кронгауз: В сериале «Прослушка» есть сцена, где двое полицейских очень содержательно беседуют на месте преступления, используя только слово fuck. Но я согласен с вами: для русского языка такая частотность слова «сучка» нехарактерна. Это скорее маргинально. 

Сюзанна Варнина

Анна Наринская: Моему сыну 17 лет. Он, правда, мало слушает русский рэп, в основном американский, но я замечаю, как это влияет на его речь. Но что же с этим делать?

Сюзанна Варнина: Эти процессы, может быть, естественные и нормальные, но я отказываюсь их воспринимать. 

Дина Силина: Раз уж мы затронули тему рэпа. Почему он так популярен в России последние три-четыре года? 

Максим Кронгауз: Рэп популярен в мире давно. И в России давно. Интересно другое: почему рэп выстрелил в общее пространство? Почему вы спрашиваете меня о нем, хотя я по идее ничего не должен о рэпе знать? Что повлияло на нас так, что он вошел в нашу жизнь? Думаю, что перелом случился в 2016–2017-м и оказался связан с одним именем — Оксимирон. Ему удалось пробить эту стену, причем не с помощью творчества, а с помощью баттлов. То же касается и Дудя: он стал эдаким мостом между разными культурами. 

Дина Силина: Год назад случился громкий скандал с участием Мирославы Дума. И поводом стала открытка с цитатой из песни Канье Уэста.

Максим Кронгауз: Сегодня, если мы говорим о языке, происходит довольно сильное столкновение старых и новых норм, старых и новых табу. 

Дина Силина: Сейчас вообще нельзя говорить ничего. Мне кажется, такого нетолерантного общества еще не было. 

Анна Наринская: С волками жить — по-волчьи выть. Если Мирослава хочет быть вписана в западный истеблишмент, нужно соблюдать определенные правила. Кстати, в сериале «Хорошая жена» показали, что человека могут посадить за употребление «n-word». Это было аж в 2014 году!

Максим Кронгауз

Дина Силина: Все равно, как мне кажется, сейчас в языке больше ограничений, чем раньше...

Максим Кронгауз: Скандалы с «n-word» показывают очень простую вещь: люди еще не понимают, насколько строгий запрет формируется на определенные слова и высказывания. Вспомнить стоит и скандал с Кендриком Ламаром, который пригласил свою фанатку, маленькую девочку с белой кожей, на сцену, и она вместе с ним исполняла его песню, в тексте которой использовалось «n-word».

Анна Наринская: Она знала, что употреблять это слово нельзя, но думала, что Ламар ее легитимизирует. 

Максим Кронгауз: Зал зашикал и прервал эту песню. Кендрик потом дал интервью, попросил оставить это слово для использования внутри группы людей с черной кожей. Это очень странно, потому что, с одной стороны, есть слова, которые в принципе нельзя произносить. Например, матерные, которые табуированы фонетически, и я не могу произнести их публично, за столом и так далее. А есть оскорбления, которые произносить можно, если они не адресованы конкретному человеку: «n-word» — это именно такое оскорбление. Случай с Мирославой Дума и Ульяной Сергеенко показал, что они не имели в виду ничего плохого. Они просто цитировали песню, которую очень любили.

Настя Красильникова: Я недавно читала лекцию о кейсах, которые научили нас, что со словами нужно быть осторожнее. Первый кейс — это «телочкогейт», когда «Медуза» в Twitter и «ВКонтакте» использовала слово «телочка», а в Facebook нет. Второй случай — кейс с Aviasales, которые назвали приемных детей Джоли и Питта «массовкой».

Еще говорили о словах типа «аутенок». Если у человека аутизм, то называть его аутенком неправильно: диагноз не может определять личность. Я воюю в своем материнском Telegram-канале против того, что некую группу людей называют мамочками. Меня это страшно возмущает, поскольку у женщин, родивших детей, может быть много других ипостасей, и странно определять их исключительно через способность к деторождению. 

Настя Красильникова

Сюзанна Варнина: Как вы думаете, насколько эффективна ваша работа?

Настя Красильникова: Это сложно измерить. У меня нет такого инструмента.

Анна Наринская: А общая работа насколько эффективна? Над этими «мамочками», например? 

Сюзанна Варнина: Над устоявшимися выражениями. 

Настя Красильникова: Я замечаю, что об этом стали больше говорить.

Анна Наринская: Язык очень ярко отражает состояние общества. Вот, например, «в Украине» или «на Украине»? Я не могу понять, неужели так сложно использовать первый вариант, если огромному количеству людей это важно? 

Дина Силина: Да, две буквы, а уже совершенно другой эмоциональный окрас.

Максим Кронгауз: В основе языка лежат две чрезвычайно важные вещи — лень и привычка. Мы говорим так, как привыкли, и переучиваться не хотим... Большая часть людей вообще не видит никакой проблемы и не понимает, о чем вообще речь. Как правило, аргументы, которые предъявляет политкорректная сторона, лингвистически безграмотны. Спор по поводу «в» и «на» никак не связан с тем, что предлог может кого-то оскорбить. Это выдуманная проблема. Сторона, которая настаивает на «в», говорит, что по-русски со всеми странами нужно использовать предлог «в». Если русские используют предлог «на», они вроде как не признают государственность Украины. Это чушь. Потому что есть правила, а есть исключения, которые касаются самых важных вещей. Когда мы говорим про горы, то используем «в»: в Гималаях и в Альпах, но про самые важные горы говорим «на»: на Урале, на Кавказе. 

Анна Наринская

Дина Силина: «На Украине» — как «на окраине». Для меня этот момент стал принципиальным во время обострения конфликта. До него я не обращала на это внимания.